Недавно "Вино из одуванчиков" начала читать Женя. Причем она взяла не мою разваливающуюся и, по моему глубокому, однако ни на о чем не основанном и даже, к сожалению, фактами не подкрепляющемся убеждении, пахнущую корицей книжку, а купила свою в Библио-глобусе. Выбрала она из серии маленьких  белых бредбериевских книг  с приторным мальчиком на обложке. Но тут я сама виновата, наверно. Свою книжку 1989 года я выпросила в леснедальской библиотеке в обмен на новое издание и не даю выносить ее дальше комнаты. Она рассыпается и я боюсь ее часто вынимать из шкафа, но зато у нее самая лучшая обложка из всех книг Бредбери, которые я видела. На ней нет никаких детей, никаких пушистых одуванчиков, никаких слащавостей и прямолинейностей. На ней есть теннисные туфли, есть приоткрытая дверь и есть кружащаяся на ветру свежескошенная трава. 

Сама книжка стала в моей жизни знаковой. Впервые я прочитала ее в 14 лет в июле в Лесных далях. В списке литературы, который нам дали на дом, был рассказ Бредбери "Земляничное окошко". Этого рассказа в сборнике не было, но я его все равно взяла. И после этого я несколько лет подряд скупала все книги Бредбери, которые только выходили в Москве и Петербурге. Безоглядная влюбленность в Бредбери приостыла только тогда, когда оказалось, что наряду с удивительными рассказами, он написал огромное количество вторичных и фальшиво красочных.

Эту книгу я перечитываю каждое лето. А когда по Культуре показывали (тоже летом) сериал по ней, я рыдала по полчаса, если не больше, после каждой серии. Не от того, что они были настолько печальные или трагические, вовсе нет, они были очень светлые, пастельные, лиричные. Я сама не знала, отчего я плачу, наверно, от полноты чувства. Потому что тогда было правильное, бредбериевское, леснедальское лето. Потому что я была тогда тоже бредбериевской и мечтательной. Потому что фильм был замечательный и мой бережно представляемый бредбериевский мир с качелями на верандах не разрушил, а наоборот воплотил. И еще потому что слова, ставшие почти моими от всех перечитываний, произносил кто-то еще.

Несмотря на то, что "Вино из одуванчиков" стало без всяких сомнений (что вообще мне не свойственно) моей любимой книгой, я никогда не могла внятно объяснить, за что я ее так люблю и что же в ней такого. Каждый раз в ответ на подобный вопрос я мямлила что-то невзразумительное.  Еще сложнее было ответить - про же книга. Я говорила  - про детство, но в этом ответе что-то явно было не так. Но сформулировать даже для самой себя, что если не про детство, то про что же, я не могла.

И только сейчас, когда начала читать Женя (хотя она пока так и не продвинулась дальше первой страницы ), я поняла о чем повесть. Она о смерти. Это открытие для меня ошеломляюще. Это повесть о том, что такое смерть и о том, как жить после того, как понял, что ты, именно ты, такой живой и настоящий (тот самый i'm alive!), неизбежно тоже умрешь. Для меня сейчас невероятно, что поняла я это только спустя 6 лет.

"Значит если трамваи, и бродяги, и приятели, и самые лучшие друзья могу уйти на время или на всегда, или заржаветь, или развалиться, или умереть, и если людей могут убить, и если такие люди, как прабабушка, которые должны жить вечно, тоже могут умереть...если все это правда..значит, я, Дуглас Сполдинг, когда-нибудь...должен...

Вот тут светлячки, точно придавленные его мрачными мыслями, мигнули в последний раз и погасли.

"Все равно я сейчас больше не могу писать,- подумал Дуглас.- Больше я сегодня писать не стану. Не стану, не хочу кончать про это сегодня".

Этот текст был месяц назад написан, сохранила в черновики, опубликовать забыла. Дописать месяц спустя уже не получится, оставлю как есть 
_______________________________________________________________________________

Мы с Женей вечером сходили в кино. А еще мы были в кино в прошлую пятницу. Учитывая, что полгода мы почти никуда не выбирались - это на редкость насыщенные культурным досугом дни. А еще Женя читает моего Шишкина, и мне это очень нравится. Вообще случаев, когда Женя читает и любит мои книги, не так уж много.

В пятницу мы ходили на "Потомков" с Джоржем Клуни. Самая лучшая фраза из рецензий - "удивительно, что в 21 веке можно написать книгу (фильм снят по книге) о человеке, который боиться не соответствовать благородным предкам". Мне же еще удивительно, как можно снять не просто драму, а одновременно чуть ли не комедию  вокруг женщины, впавшей в кому.  Еще удивительно, как можно сделать это так нежно и без душевзрывательного надрыва. Как всегда у меня совсем не получается описать то, что понравилось, но это точно один из лучших фильмов, которых я видела за последнее время.

Сегодня мы смотрели " Марта Марси Мэй Марлин". В главной роли - Элизабет Олсен, младшая сестра близняшек. И весь фильм смотришь на нее и думаешь - какая же она талантливая. И очень разителен контраст между теми подростково-любовными поделками, в которых снимались Эшли и Мэри-Кейт и этим сгущенно-мрачным фильмом, победителем Санденса.
Фильм снят невероятно красиво. Кажется, что его кадры попеременно рисовали Вермеер и Рембрант - лица выступают из темноты, подсвеченные мягким персиковым цветом. Элизабет напоминает то "Девушку с жемчужной сережкой", то Изабеллу - рано умершую дочь Рембранта, чей портрет висит в Эрмитаже.
В большинстве рецензий почему-то писали что-то вроде: "вырвавшись из ада сектантской жизни, Марта попадает в неменьший ад добропорядочной американской жизни". С чем я совершенно не согласна.
Марта - по рождению, Марси Мей - в общине, Марлин - в телефонной трубке, бежит от спрятавшейся в лесах странной секты, где общее -все, но и ты - общая. Где убийство - не преступление, ведь "смерть - это самая лучшая часть жизни, разве ты не знала? Мы все боимся ее, а страх - это лучшее чувство, потому что он позволяет почувстовать себя полностью живым. А чувствовать себя полностью живым - это чистая любовь, это нирвана. Смерть - это чистая любовь". Произносит эти слова своеобразный "пророк" дома - человек, похожий на подготовившегося к нападению коршуна, красноречивый и вкрадчивый, и параноидально страшный. Марту забирает сестра, которая живет с идеальным мужем в доме-мечте на берегу озера. Марта, которая два года назад исчезла, представления которой о нормальном соверешенно искажены попадает в упорядоченный и тихий мир сестры, которого она тоже боится.

фильм о желании помочь - и нежелании, неумении рассказать, позволить себе помочь. о семье как непонимании и понимании одновременно.
затягивание в сумасшествие
неопределенность финала - то ли Марта сходит с ума, и в ее воображении ничего не значащие вещи превращаются в сигналы о неизбежном конце, то ли все действительно так - и это действительно конец

никак не вспомню, где прочитала или услышала о том, что у всех нас комплекс главного героя. что нам всем в самой глубине душе кажется, что мир вертится вокруг нас, остальные - второстепенные персонажи, удачные зарисовки, оттеняющие протагониста. и что мы втайне полностью убеждены, что все окончится хорошо - так ведь всегда бывает с главными героями.
___________________________________

Читаю Шишкина, и не могу себе представить - как можно было так написать? Я всегда восхищаюсь книгами, о которых я не могу вообразить, как их выдумали, нашли им слова, записали. "Война и мир" - ну как можно представить человека, который у себя в голове держал все эти тома и скрипя пером по бумаге выводил слова "Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире, и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей". Это немыслимо, кажется. Или из совсем другого - "Школа для дураков" Саши Соколова. Тоже не представляю. 

Папа говорит, что лет 20 назад работал с Шишкиным в одной редакции, какого-то журнала вроде "Юный коммунар", забыла название. Это был тихий и серьезный человек. Писал что-то замечательное о русских в Швейцарии. То есть этот человек, автор "Письмовника", "и Венерин а волоса" - настолько реальный, что его знает даже мой папа. Да и в прошлом году он приходил на семинар в Вышку, только я тогда еще ничего не читала.  А мне сейчас поверить в существование человека, сочинившего эти тексты почти невозможно. В это так же невероятно трудно поверить, как в Толстого, проговаривавшего в первый раз в мире "Все смешалось в доме Облонских" и Софью Андреевну, семь раз переписавшую от начала до конца "Войну и мир".

В общем, мне кажется, что настоящая литература - это чудо. Необыкновенное чудо.

____________________________________________

Да, у Диккенса недавно был день рождения - 200 лет. Собственно поэтому мы о нем у Пенской и говорили. 
Я начала Диккенса любить из-за Бредбери. Он про него написал несколько чудесных рассказов. А потом были лето, море, библиотека санатория, разваливающиеся книги с пожелтелыми страницами и я читала о Дэвиде, Доре, Агнес, Урии Хипе и семействе Микоберов. Читала я Диккенса много, запомнила не очень, но ведь его читаешь не для того, чтобы выуживать цитаты, а ради "уютности" его романов и убаюкивающего хеппиэнда. 

Это из "Повести о двух городах". Лучше этой фразы трудно что-то найти:

«Это было лучшее изо всех времен, это было худшее изо всех времен; это был век мудрости, это был век глупости; это была эпоха веры, это была эпоха безверия; это были годы Света, это были годы Мрака; это была весна надежд, это была зима отчаяния; у нас было все впереди, у нас не было ничего впереди…»

Cегодня на западной словесности, пока Пенская вдохновенно живописала Диккенса и его "роман-клуб", который как кастрюлька, в которой варятся всевозможные герои, я неожиданно вспомнила 11 класс и 1 курс. И это так глупо, но мне показалось, что это было самое счастливое время моей жизни. 

Я вспомнила тот день, когда был день абитуриента тогда еще ОДиПЖ. Тогда я с Женей утром поехала в гости к Алисе, на Чаянова. По дороге мы купили в пекарне у Новослободской печенье в бумажном пакете и свежий, теплый еще каравай хлеба. У меня была огромная сумка, и хлеб мы убрали в нее и весь день за мной шел запах свежеиспеченного хлеба. У Алисы мы пили кофе из прозрачных чашек и крошили печенье из пакета, сидели на подоконнике и говорили, кажется, об Англии и Moscow news, Алиса туда начала тогда писать. У меня была совершенно нелепая серая футболка с розовыми стразами и поношенный черный кардиган, Женя была в чем-то серо-кофейном, а Алиса в объемном таком растянутом домашнем свитере, я почему-то даже это помню.

Потом мы поехали в Вышку, и на Китай-городе мы встречались с нашей фдпэшной группой (даже и не вериться вообще, что она была). 

И тогда я второй раз шла по дороге, которая стала теперь моей жизнью, а осенью на первом курсе я писала в письмах об обшарпанных старых, но прекрасных домах и белых занавесках в окнах. И я помню, что когда думала о дороге от метро до журфака МГУ, по которой я тогда три года ходила, мне было страшно представить, что вот по ней же еще пять лет ходить, и как же она мне надоест за это время. А на Китай-городе такого не было, и это было очень странно.

А в Вышке мы ходили по студиям, и все это казалось так здорово, и казалось, что вот совершенно новая жизнь настанет, если мы здесь будем. И еще я помню Катю в кожаной куртке, мы тогда ее в первый раз увидели, и она казалась такой суровой и сверхделовой.Еще Машу и Кирилла награждали тогда дипломами, и они были в одинаковых вышкинских синих футболках. И мы фотографировались на мыльницу на крыльце. А потом пошли в Шоколадницу на Солянке, и думали, что будем ходить туда каждый день.

А в мае я поступила, и мама перезвонила мне из метро и что-то радостное и невнятное кричала в трубку, и Женя, и папа, и Алиса привезла мне огромнейшую связку воздушных шариков, как в мультфильме "Вверх", и меня поздравили все друзья, знакомые и даже полузнакомые. 

И тогда в конце 11 класса я была счастлива. Со мной все были, никто никуда не уезжал, ни с кем ничего не случилось, и мы тогда были в встревоженно-воодушевленном ожидании чего-то, и подчеркивали фразы "которые про нас" в книгах, и писали восторженно-наивно-нелепые рассказы, и видели в Москве Нью-Йорк, Париж и Лондон, вглядываясь в эркеры на Сретенке и разыгрывая Завтрак у Тиффани на Тверской.

И пока я сидела сегодня на западной словесности, я поняла, что с тех пор я никогда больше не чувствовала, что стою на пороге чего-то.
Как в "Неадекватных людях": 

С тех пор я не стояла на пороге и ничего не ждала. И сложилось все во многом не так, как я тогда думала.
Да и как можно чего-то ждать, когда живешь с мыслью, что "все закончилось"?
Мне 20 лет, а я уже сижу  в креселе у камина, артритом в спине и в пуховых тапочках  у духовки с печеными яблоками и вспоминаю "Такая ли я была! Я жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле", говоря словами Катерины. 

И еще Пенская цитировала Достоевского, "Подростка", там герой вспоминает об одной сцене из "Лавки Древностей": "Знаете, тут нет ничего такого, в этой картинке у Диккенса, совершенно ничего, но этого вы ввек не забудете, и это осталось во всей Европе — отчего? Вот прекрасное!"

Так и те воспоминания мои, 11 класса - 1 курса - вроде ничего особенного в них них нет совсем. Но - осталось.

Я жила исключительно сослагательным наклонением и прошедшим временем. Настоящее время потерялось, стерлось и спуталось. Будущее отказывалось когда либо наступить. Половина моего дневника сводилась к "меня нет" и "будущего нет".

Не то чтобы меня недавно ошеломила сама возможность того, что можно думать по-другом, меня ошеломило то, что я могу думать по-другому. Что я не свожусь к отрицанию себя и утверждениям о никчемности своей жизни. Я за последние года полтора насквозь пропиталась отчаяньем, как коврижка пропитывается сиропом. А тут - раз, и оказывается, что нет, не безнадежна.

Нет, может все еще сто раз обернется кошмаром, мутью и тупиком. Может быть.
Но я хотя бы знаю теперь, что все могло быть не так. Что я могу быть другой, а не только пустой и вялой.

(Кажется, я уже это проходила. Только прошлый раз, выясняется, я все-таки недостаточно испугалась. А сейчас поняла - моя единственная мотивация - страх. Страх чего угодно, от конкретного вылететь из вуза до экзистенциального одиночества. Чтобы начать что-то делать мне нужно хорошо испугаться).

А у Монтеня я наткнулась на цитату:

Sapere aude,
Incipe: vivendi recte qui prorogat horam,
Rusticus exspectat dum defluat amnis; at ille
Labitur, et labetur in omne volubilis aevum

Что в переводе:

Решись стать разумным, начни! Кто медлит упорядочить свою жизнь,
подобен тому простаку, который дожидается у реки, когда она пронесет все
свои воды; а она течет и будет течь веки вечные (лат.). - Гораций.

- Саш, у тебя есть дневник?
- Ну, у меня есть жж, еще пара текстовых файлов, еще блокнот с парижской площадью на обложке, кстати, она отодралась почти.

И хотя бы раз в неделю я где-нибудь пишу. Пишу практически одно и тоже. Весь год. Повторяюсь, кружусь вокруг трех сосен, твержу затверженное. Я как тот герой из "Письмовника", который в юности думал, что все, даже он, существует только через Слово. Что есть только то, что назвали, записали, определили словами. Он в этом разочаровался. Я тоже.

Еще когда я читала "Письмовник", я думала, что никогда никому не напишу таких писем. И мне никто никогда так не напишет. И от этого очень хотелось разрыдаться.А сегодня пришло Дашино письмо. Это, конечно, совсем другое, но вот я и расплакалась. Мы с Дашей не виделись с сентября, живем на расстоянии тысяч миль друг от друга, а когда я читаю Дашины письма, я думаю, что написала бы о себе точно так же, если бы смогла сформулировать. Даша пишет о себе, а получается слово в слово обо мне. И выходит, у нас обеих очень грустная жизнь.

Сегодня 28 декабря, Новый год через 3 дня. Не уверена, что это хоть что-то значит, кроме того, что у мамы в полночь 31ого будет обострение депрессии, да и у меня тоже. (Господи, как я пишу - "обострение депрессии", даже человеческих слов не могу найти). Я ненавижу это в себе - жалобы.

Я даже не знаю, что загадать в полночь. Наверно, чтобы новый год был лучше предыдущего. Чтобы появилось будущее, которое в этом году провалилось.

Хотя вот ведь что: одно мое желание в этом году сбылось. Сбылось полностью. И получается, что если просишь то, что по-настоящему нужно и просишь по-настоящему - все дается. И наверно, я загадаю, чтобы это желание продолжило сбываться.

И наверно, я продолжу еще сколько-то писать меланхолические тексты, и отправлю еще сколько-то нерадостных писем, и еще сколько-то раз буду кому-то рассказывать, как мне плохо, и у меня будут еще сколько-то истерик, нервных срывов и просто серых дней, и еще сколько-то раз я повторю, что я никчемность и  ничего не могу.  Наверно, так.

Но может быть в следующем году я когда-нибудь напишу на левом запястье "Я могу все", как рисовала пятилетняя дочка Сорокиной. Может маркер въесться в кожу, не смоется и я каждое утро буду это отрицать, но когда-нибудь почувствую именно так. "Я могу все" ."Я" крупнее, "могу" - помельче, "все" - маленькими буквами -  потому что никто не может всего, а от "я" будет пора перестать бегать.

И может быть тогда я смогу написать кому-то: "знаешь, все будет хорошо". И поверю в это.

журнал заканчивается стихотворением и размытым снимком, и я думаю, что это прекрасно несовременно, хотя из стихотворения мне нравятся только две строчки про чужие фары, что заходят в окна как рентгеновские лучи.
а дома меня ждет стихотворение, написанное не мной, но нашими словам. Будто кто-то их записал на пленку и дал им литую форму.
И чувствую себя перегоревшей лампой. вот я есть - вкручена в люстру, подо мной ковер, надо мной потолок и обсыпается штукатурка. но то ли шнур выдернут из розетки, то ли остыла вольфрамовая нить (или что там происходит с потухшей лампой).
Небо, вспоротое алым цветом.
А по лестнице в переходе тяжело поднимается старуха с пуделем - лохматым и пожилым, ее единственным другом.
а у нас в разговорах никак не обходится без "одного человека".
я не говорю о да "о тебе", но постоянно имею в виду. впрочем, это все равно невозможно.
Сестра курит десятую сигарету
и цитирует Бесов
Я как Гоголь про шинель твержу про перчатки.
Все опять упирается в деньги. их отсутствие и отсутствие работы.
и да опять у нас нет жизненного плана
но мы опять говорим про семью и детей. и в республике я листаю детские книжки.
в новой квартире надо мыть окна.
я не еду в Ригу и в Таллинн.

и да, я по-прежнему беспомощна.
и как же я боюсь будущего.
"Мама, на Новый год мы будем покупать елку?".

Были ли бы у меня сейчас деньги, я бы  купила перчатки. accessorize. серые с  круглыми пуговками. Первый раз эти перчатки мне Алиса на новый год как-то уже и много лет назад подарила, потом я стала их каждую зиму покупать, терять одну из них, на второй в феврале обнаруживать дырку и безвозвратную утрату половины пуговиц. Без этих перчаток холодно и грустно, и руки краснеют, и вообще разрыв традиций.
Не то что бы у меня сейчас не было денег даже на перчатки, но каждую пятницу, когда я собираюсь за ними сходить, выясняется, что все деньги я уже истратила. Экономность и здравомыслие должны стать моим девизом.
_____________________________________________

Вполне может быть, что я никогда не повзрослею.
Буду жить с родителями. Буду покупать печенье "зоопарк". Нет, теплое молоко на ночь пить не буду, меня от молока тошнит, заменю кефиром. Буду слушать с мамой утренний эфир на "Радио России". Буду просить у папы денег. Буду вечерами сидеть дома у такого привычного и родного монитора и следить за не-моей жизнью мира. Буду думать, как хорошо бы что-то сделать, то в итоге даже страницу текста мне будет написать лень.Женины рассказы для меня будут как информация о жизни на другой планете. Буду с сожалением иногда проходить по детскому отделу "Детского мира" и слушать про чужих детей. Буду думать, что я не этого хотела. Буду каждое утро заново осознавать, что ничего не умею и бояться хоть что-то сделать. Буду избегать людей, помимо тех 3-5, которые скоро будут избегать меня. Буду временами по невыясненным даже для себя причинам резать руки в ванне, а утром их удивленно рассматривать. Перспективы-то, перспективы-то открываются.
Но вполне возможно, что этого не будет и из меня получится-таки нормальный человек. Вполне возможно.

Мы с Женей сегодня сходили на "Тинтина". Вторую неделю подряд мы почему-то выбираем мультики (на прошлой был "Кот  в сапогах"). В  отличие от "Кота", на этот раз в зале мы были одни из немногих без родителей и старше 10 лет.
"Тинтин", конечно, затянутый. Динамичный вроде, но как-то искусственно - все вроде куда-то бегут, несутся, едут, плывут - а как-то невнятно. Предсказуемый с первых же кадров. Временами до нелепости наивный.
Но несмотря на это, "Тинтин" очень добротный, это будет лучшее слово, наверно, мультфильм. Видно, что его очень старательно создавали (даже не скажешь - "рисовали", потому что его не рисовали, а делали в технике motion picture). Сюжет вяловат, но как же очаровательно колыхается чубчик Тинтина, шевелится шерстка белого терьера, краснеет нос-помпон капитана, нахлобучены котелки горе-сыщиков, поблескивает пенсне главного злодея! Да, здесь все предельно однозначно - вот хорошие наши, вот плохие ненаши. Методами плохие и хорошие не различаются (Тинтин и капитан  в погоне за злодеем мимоходом громят какой-то ближневосточный город и даже глазом не моргнут), но наши же такие симпатичные. Вы только посмотрите на веснушки Тинтина и его кристально честные голубые глаза! А уж как щенок умильно скулит! Но более определенных моральных принципов им бы не помешало все-таки.

В интервью со  Стивеном Спилбергом и Питером Джексоном в Афише есть вопрос про то, что Тинтин в фильме - представитель умирающей  на сегодняшний день профессии - иностранный корреспондент. Джексон говорит, что в фильме - это такой романтический взгляд на профессию. И что Тинтин - немного Хантер Томпсон в детстве.  Тинтин колесит полмира то ли ради того, чтобы написать статью, то ли ради самого непрекращающегося приключения. Судя по вырезкам в начале фильма, он в основном занимается разоблачением хитрых жадных синдикатов, ловлей преступников, поиском украденных сокровищ и прочими подобными героическими вещами. Пишущая машинка стоит у него на рабочем столе скорее как изящное украшение, его больше интересуют модели кораблей. Но в каждом прохожем, в каждой брошенной фразе он готов увидеть будущую статью. И даже в конце капитан ему говорит: "У меня теперь есть сокровища, а у тебя - материал для статьи". Чем Тинтин вполне доволен, пока не выковыривает на дне глобуса с сокровищами очередную колбочку с загадкой. Из чего следует продолжение. Дети из зала, впрочем, решили, что кинотеатр их обманул - "мааам, а вторую историю-то не показали".

________________

Это уже больше в тему наших последних разговоров, но в "Тинтине" есть сценка, где более-менее протрезвевший наконец капитан говорит в ответ на тинтиново "мы проиграли" - "никогда не смей так про себя говорить. Пусть другие в тебе сомневаются, называют тебя неудачником, но ты должен знать, что ты на многое еще способен". Ну как-то так, у меня плохая память на цитаты. И еще что-то про стену, которую надо пробить, если она встала перед тобой. Банальная в общем-то сценка, ничего в ней особенного, кроме прямолинейного самонастроя. Но забавно, что она попалась мне именно сейчас. После недельных разговоров про "ломиться в закрытую дверь" и "почему мы необосновано себя унижаем" и про то, что надо вместо трагедии в ожидать в будущем что-то более приятное.

Шел снег, пушистый и тающий на лету.  Это было вчера, а еще вчера был день рождения Достоевского, который каким-то замысловатым способом проник во все разговоры последнего года, поэтому теперь как родной.

Раньше когда выпадал первый снег, мы с мамой и Женей шли гулять на бульвар и снежинки кружились в желтом свете фонарей у подъезда.  Вчера я опаздывала на факультет, а мама с Женей даже не проснулись еще.

А с Машей мы вчера были в Праймстаре на Арбате. Конечно, арбатский Праймстар не наш на Маросейке и даже не Камергерский, но все равно.  Прошлого ощущения совсем нет. Сейчас Праймстар похож на платье, которое когда-то очень любила, а теперь из него выросла, и заброшенное платье ветшает в темном углу шкафа.

Сегодня я возвращалась с курсов, было уже часов полдевятого вечера, Хитровка была пустынна и если бы не светящиеся окошки, то казалась бы совсем необитаемой. Но в этих окнах горели лампы и проступали силуэты цветочных горшков и мягкие кружева занавесок. Я от домов в центре схожу с ума.  Я их люблю до сердцебиения. Я люблю в центре даже панельные дома, кривыми зубами выпирающие из-за старой застройки. Больше всего я люблю дома между Китай-Городом и Сухаревской, в переулках между Тверской и Новым Арбатом, между Старым Арбатом и Кропоткинской. Я хожу мимо этих домов и представляю, как в них живут люди. В центре, наверно, совсем другое ощущение жизни. Одно дело когда утром выглядываешь из окна и видишь мусорку и гаражи, а другое - когда напротив особнячок девятнадцатого века. (Впрочем ныть о виде мне не стоит, у меня перед окнами рябины и вообще как мама говорит "природа" и "парк").  У меня есть несколько "мечт", очень приземленных и Женя говорит, что в них нет совсем ничего особенного (действительно, нет), и вот одна из них - иметь квартиру в центре.  Маленькую квартирку, малюсенькую, крошечную. Это, наверно, неосуществимо, но очень хочется.